На главную
 
Слепакова Нонна Менделевна - поэт, прозаик, переводчик.
 



Г.М. Цурикова
 
  
 

Слепакова Нонна Менделевна
[31.10.1936, Ленинград - 12.8.1998, Петербург]
- поэт, прозаик, переводчик.
Слепакова считала себя интеллигентом в первом поколении. Отец был военным, потом служил в каких-то учреждениях; мать - бухгалтер, позднее - киоскер. Детство и ранняя юность, описанные в романе 'Лиловые люпины, или Дым без огня', прошли под семейным прессом, в котором воплотился тяжелый дух послевоенного времени, с его скудным бытом и торжеством запретов. В памяти осели родительские принципы воспитания 'системой лишений' всего, что могло понравиться,- лишением радости. Запомнилась школа, которая в духе времени гнула и обламывала не вмещавшихся в стандартные рамки дозволенного. Натура сильная, непокорная, искренняя, Слепакова взращивала в душе протест - стремление мыслить и жить иначе, по-своему. Но в поэзию она входила с чувством приятия мира, с поражающей остротою зрения, 'удивляя обжигающими подробностями'. В поэзии начала шестидесятых точность и острота деталей - как и любой другой отзвук нелегкой реальной жизни - поощрялись не очень. Это часто воспринималось как фронда - некий вызов покореженной скрытым недовольством души. Не одобрялось и пробивающее себе дорогу в литературе тех лет личностное начало - живой нерв беспокойного времени, первый признак не до конца еще понятой исторической драмы. В идейных стычках тех лет Слепакова держалась особняком - 'двух станов не боец' - и такую позицию сохранила после переворота в стране. Язвительно и зло отвергая минувшее, она не принимала и перемен, оставаясь в 'полосе отчуждения'.
Стихи Слепакова писала с детства, впервые опубликовала стихотворный цикл в 1961. Первая книга - стихи для детей - 'Кабула' вышла в 1962. На протяжении 1960-70-х у Слепакова вышло несколько 'взрослых' книг, и тем не менее первым обратившим на себя серьезное внимание сб. была 'Петроградская сторона' (1985), куда вошли стихи, разных лет - острые, жесткие, с характерной для Слепакова точностью зримых деталей, с печатью времени. Стихи о себе и о городе с живыми портретами реальных улиц и конкретных домов, откровенные в лирическом восприятии прожитого. Перемены 1990-х для Слепаковой были вдвойне трагичны: неприятие происходившего со страной накладывалась на личную катастрофу - обрушилось и здоровье. Драматично переживался ею раскол в стане интеллигенции: ни к кому не могла и не хотела примкнуть. Слепакова болезненно переживала свою невостребованность. Ее лучшие книги выходили ничтожными тиражами ('Очередь', 1996; 'Полоса отчуждения', 1998). Последняя книга вышла посмертно.
Слепакова была многогранно одаренным человеком. На сценах российских театров поставлено несколько ее пьес для детей. Самая известная - 'Кошка, которая гуляла сама по себе', по сказке Р.Киплинга. Выходили книжки для детей: 'Тридцатое апреля: рассказы' (1986); 'Как образуется улица: стихи' (1969); 'Весеннее воскресенье: стихи' (1982). Слепакова много переводила: Китса, Киплинга, Милна, современных английских и американских поэтов. В 1996 совместно с переводчиком И.Фоняковым она издала книгу переводов известного американского поэта А.Крамера 'Пограничный инцидент'. Перевела несколько прозаических английских книг для детей, в т.ч. 'Приключения мышонка по имени Четверг (Четвергоша)' Майкла Бонда, 'Солнышко и снежные человечки' - по мотивам румынских сказок.
Нельзя не сказать и о книжке-миниатюре 'Мой портрет' - это юношеские стихи А.С.Пушкина, написанные по-французски с русским переводом Слепаковой.
Слепакова из тех поэтов, которым при жизни не хватало адекватного ее одаренности отклика: не было ни привычкой для многих в те годы, пусть даже скандальной, славы, ни заслуженного успеха. Ее поэзия, классически чистая, мастеровитая, точная и живописная, долго оставалась в стороне от социальной стихии, в девяностых годах эти страсти ее тоже достали, но поэзия к этому времени уже рассталась с трибуной. Трагический реквием был услышан немногими. И тем не менее этот лирический, личностный, беспощадный к себе и к эпохе душевный порыв отражает, как пишет Л.Мочалов, 'драматургию большой истории'.

Соч.:
Кабутта. М., 1962;
Первый день: стихи. Л., 1967;
Зверюга. Л., 1973;
Освобождение снегиря, стихи. Л., 1978;
Петроградская сторона, стихи. Л., 1985;
Лампа: стихи. СПб., 1992;
Евгений Булкин. Лука Мудищев XX века [в соавт. с Л.Мочаловым]. СПб., 1992;
Очередь: стихи. СПб., 1996;
Полоса отчуждения: стихи. Смоленск, 1998;
Лиловые люпины, или Дым без огня. М., 1999.

Лит.:
Быков Д. Пружина. О поэзии Нонны Слепаковой // Нева. 1998 ?6;
Быков Д. Перелет. Памяти Нонны Слепаковой // Русская мысль. 1998. ?4235. 3-9 сент.;
Зорин А. К начальнику жизни нет очереди // Дружба народов. 1998. ?11;
Фоняков И. О нас, о времени, о себе // Культура и искусство Санкт-Петербурга. 1998. ?11;
Куклин Л. Стоящая отдельно // Нева. 1999. ?2;
Быков Д. Последняя // Новый мир. 1999. ?2;
Ковалев Н. Стихи из письменного стола // День и ночь. 1999. ?4;
Елагина Е. В полосе отчуждения // Знамя. 1999. ?7;
Мочалов Л. [Предисл.] // Полоса отчуждения. Смоленск, 1998;
Кавторин В. Человек и его время // Нева. 2000 ?8




ПОЭЗИЯ НОННЫ СЛЕПАКОВОЙ


В ДВЕРЯХ

Стучали? Открываю...
Молоденький моряк.
Он хочет видеть Валю,
Он топчется в дверях,
Краснеет, словно вишня.
А я ему - сплеча:
'А Валя замуж вышла
За Сашку-москвича!

Варила, убирала,
Рогалики пекла,
Бусы примеряла
Из белого стекла.
Так долго, долго-долго
Разглядывала их...
И на машине 'Волга'
Увез ее жених...'

КЛЯТВА

Я клялась тогда не писать,
Я клялась не писать никогда,
Чтоб лесами считать леса,
Поездами считать поезда,
Я клялась не писать никогда.

Я клялась простым и зеленым,
Неподкупностью молока,
И рожденною под вагоном
Песней стали и ветерка,

И высоким запахом сосен,
И сырым от ступней песком,
И в две краски пустившим осень
Необузданным чудаком,

Всей своей теплотой непрочной,
Полноводным моим окном,
Тем, что щеки я не нарочно
Натираю твоим сукном,

Поведеньем нелегким женщин,
Загорелым стеклом машин,
Всем, что больше меня и меньше,
Всем, что просит меня: 'Пиши!'

Той водою, что строит сушу,
Той землей, что идет на дно,
И сознаньем, что всё равно
Эту клятву опять нарушу, -

Я опять поклянусь не писать,
Поклянусь не писать никогда,
Но услышу я голоса,
О, восходные голоса!
Но увижу я города, -
Превосходные города!

Это день, это день начался,
Что тогда я скажу, что тогда?..

СТАРИКИ

Стариков кладут на стол -
В пиджаке, в мундире.
Кто нечаянно ушел,
Кого -
уходили
Горки крутые,
Лестницы крутые,
Женщины святые,
Крупно завитые.

Плачет музыка вдали
Тоненько и строго.
Старики от нас ушли,
Зная много, много.

Позабыли старики
Все на этом свете:
На столах - черновики,
Новости - в газете,
Удочки и васильки -
Все забыли старики.

Ну а мы - сидим-грустим,
Наливаем стопку.
Огуречиком хрустим,
Закрываем скобку,
Принимаем горячо
Гордое наследье -
Недожитое еще
Громкое столетье.

По листку, по кирпичу,
Чтоб не встала стройка,
По плечу не по плечу -
Принимаем бойко.

И как будто в первый раз
Наступает утро.
Мы как будто лишь сейчас
Родились, как будто.

Где-то музыка вдали
Плачет, замирая.
Старики от нас ушли,
Ничего не зная.
1963

ОСЕННИЙ ПАРК

С тобой на пустынном просторе аллей
Болтать не боюсь и молчанья не трушу.
Мы оба, таща на горбу свою душу,
Гордимся тайком: а моя тяжелей!

По осени каждый себе на уме.
Но коли мы вместе, нам вдвое заметней
Природы достоинство сорокалетней,
Уже отвердевшей навстречу зиме.

Взгляни, обнаженного дуба каркас
Чернеет чугунною силой строенья,
А пышная ржавчина - память горенья -
Тихонько шуршит под ногами у нас.

Нам тоже известно, что нам предстоит.
Мы зябнем, но все-таки не прозябаем,
И ржавчину золотом мы называем,
И холод нам юностью щеки палит.
1976

ОКНО НА ГАТЧИНСКОЙ УЛИЦЕ

В банках майонезных
Лук торчит буграми,
Зелень стрел полезных
Прижимая к раме.

За облезлым, чадным
Двориком и домом,
За Двором Печатным
В кирпиче знакомом,
За привычной Гатчинской -
Чую дух тревожный,
Едкий и заманчивый,
Железнодорожный.

Жди меня, Московский!
Жди меня, Финляндский!
Белым паром порскай!
Поездами лязгай!

Там березы статные
Скачут по России,
Все черноиспятнаны,
Словно псы борзые!

Подойду поближе -
Ветки в грудь уставят
И лицо оближут
Клейкими листами!..
1960

МАЛЬЧИК С ВЕЛОСИПЕДОМ

У окон мальчик ходит,
А я почти стара.
Моя пора проходит,
Идет его пора.

Притихнешь по старинке,
Как будто в двадцать лет,
Покуда по тропинке
Хрустит велосипед.

Сирень и все, что хочешь,
А в общем - ничего.
И нехотя хохочешь,
Равняясь на него,
И ходит он, не зная,
Что я совсем не та,
И кто же я такая,
И чем я занята.

Бегу девчонкой бойкой
С нехитрою душой
За клетчатой ковбойкой,
За юностью чужой, --
Я все еще - дуреха,
Хотя почти стара...
Идет моя эпоха,
Прошла моя пора.
1965

ДЕДЫ И ВНУКИ

Внук дерзкий был и смелый,
А деды - отставали.
С наукой устарелой
Настырно приставали:
И внук бивал с размаху
По их по предрассудкам,
По страху и по краху,
По мудрым прибауткам,
По их последней вере
В улиточный домочек,
По замыканью двери
На ключик, на замочек:
Внук с дедами простился,
Свою он правду копит.
Но как в неё вместился
Поруганный их опыт?
Зачем свою науку
Он по примеру дедов
Очередному внуку
Долдонит, всё изведав?
:И слышит голос зычный,
Нетерпеливо бьющий
По жизни непрактичной,
Докучной, отстающей:

ЧЕРДАК

Мне кажется, что старость - как чердак:
Далеко видно и немного затхло.
Так наконец-то замедляют шаг,
Не торопя обманчивого Завтра.

Еще на балках сушится белье,
И нужды Дома светят отраженно,
И все-таки - уже небытие
Посвистывает пусто, отрешенно.

Гудят в бойницах выжатые дни
Белесоватым войлочным туманом...
Хватайся за перила! Растяни
Ту лестницу! Продли ее обманом!

Вот бойкий переборчивый прискок
С мячом, скакалкой, с ничегонезнаньем.
Бегут, бегут, не ощущая ног,
Довольные несокрушимым зданьем.

Вот поцелуйный медленный подъем,
И бесконечно ширятся ступени.
"Пойдем домой, о милый мой, пойдем
Побыть вдвоем!"... Сгибаются колени,

И вся пружина тайная ноги
Срабатывает медленно к подъему,
И этажей полночные круги
Расходятся по дремлющему дому.

И вот уж ты - на тусклой высоте,
Где загудит чердак через минуту,
Где напряженно виснет в пустоте
Призы к теплу, союзу и уюту.

Ну что ж, войди - и прислонись к трубе,
Передохни покойно и отрадно...
Отсель взглянуть позволено тебе
И мысленно отправиться обратно.
1964

УЛЫБКА

Мне улыбнулась годовалая,
Грызя пластмассовую рыбку.
Куда же это подевала я
Свою - такую же - улыбку,
Да и другие: ведь наверное,
Я улыбалась в десять лет,
И в девятнадцать?.. Дело скверное -
Улыбок прежних больше нет.

Как безрассудно, опрометчиво -
Их не запомнить, потерять!
Свою улыбку - делать нечего -
Встречаю в зеркале опять,
И медлю с новою улыбкою,
И посылаю в пустоту
Её - искусственную, зыбкую,
Опять не ту, совсем не ту...

И хорошо еще, что дома я,
Что мать к столу меня зовет,
Что у нее лицо знакомое,
Что за окошком дождь идет.
1963

ОХОТА

Не в зоопарке в клетке,
Не в букваре моем -
Сидел косач на ветке,
А папа был с ружьем.

Сидел недвижно, прочно
Матерый - пожилой,
И мне казалось, точно
Косач-то - неживой.

Да это просто чучело!
Обманка из тряпья!
И так мне ждать наскучило...
"Стреляй!" - сказала я.

Ведь он не в самом деле,
Ведь это так, - игра...
И - грохот! И слетели
Три загнутых пера,

И закружились грустно...
Но вот, как черный мяч,
Их обогнал - и грузно
Пал на землю косач.

И, смертно распростертый,
Он лег передо мной, -
Такой бесспорно мертвый,
Что ясно - был живой!..
1962

ПОД МОСКВОЙ

Далеко собака воет,
Высоко кружит снежок.
Снег меня в дому неволит,
Обо мне скулит Дружок.

Гордой пленницей опальной
Я сижу себе одна.
За окошком бредит пальмой,
Как положено, сосна.

В черном небе белых линий
Хаотично, вперекос
Поначеркал хвойный иней
Новорожденный мороз.

Свист доносится истошный:
Запаленный самолет
Нервной вспышкой, красной стежкой
Прошивает небосвод.

Я живу в средине мира,
Мир ладонью отстраня.
Вещий ворон корку сыра
Получает у меня.

На какой бы новый базис
Ни взошел родимый край,
Тут - суровый мой оазис,
Трудно выслуженный рай.

Так привольно и убого
В клетке скудного жилья,
Что как будто нету Бога,
Если ж есть, то это - я .

В снеговее, в снеговое
Пляшет белая крупа,
И меня как будто двое
Или целая толпа.

Вот и звук шагов знакомых,
И вошедший человек
Говорит, что цвет черемух
Нынче падал, а не снег.
1997

КОРМЛЕНИЕ ЧАЕК

Думаю: "Есть у меня, слава Богу,
В пище достаток и даже избыток -
Можно и чаек питать понемногу,
Стужей прихваченных, ветром избитых".

Жестом зову поджидающих чаек, -
И пред балконом шумливая стая
Славу трубит мне, на крыльях качает,
С хлебом на небо возносит, блистая,

И, растопырив хвосты веерами,
Трепетно медлит в зависе упругом,
И отлетает потом по спирали,
Чтоб возвратиться маневренным кругом...

Жду их - и думаю: "Ну, всё в порядке, -
Чайки так голодны, клювы так метки!
Не загниют в моем доме остатки,
Есть кому сплавить огрызки-объедки".

Вновь приближает завис вертикальный
Лапки, поджатые около брюха,
Что, как набитый снарядик овальный,
Вложено в капсулу грязного пуха.

В жадном шнырянии, в крике сварливом
Хищно ершатся охвостные снасти.
Круглые зенки с кровавым отливом
Щурятся при разевании пасти...

Просто читается, всем на потребу,
Крыл указатель на стержне едином:
Правое вскинуто к светлому небу,
Левое брошено к темным глубинам.

Чья тут бесстрастная, чья роковая
Проба - на мерзкое и на святое?..
Всех нас одно холодит, согревая,
Утро туманное, утро седое.
1988

ОСЕННЯЯ СВОБОДА

То ли стала горда, то ли стала умна,
То ли просто состарилась я,
С наслажденьем хожу совершенно одна -
Всё ходила сама не своя.
Перед кассою в булочной тысячу раз
Я с тупым забывалась лицом.
Но внимательно хлеба куплю я сейчас
И кулёк с обсыпным леденцом.
Против 'Молнии', в сквере, как было темно!
Как ждала я, промёрзнув насквозь!
Захожу я в кино, чтобы видеть кино.
Удалось, наконец, довелось.
Возле этого дома звонила, дрожа,
И молчала я, в трубку дыша.
Оказалось, что дом этот - в три этажа
И лепнина вверху хороша.
Для чего-то всю жизнь прожила я в плену,
А свобода была в двух шагах:
Просто так, на чаёк, я к друзьям заверну
На уверенных лёгких ногах.
Просто так на скамейку присяду в саду,
Просто так жёлтый лист подниму.
По минувшей любви я умом поведу -
Усмехнусь и плечами пожму.
ОДУВАНЧИК
Бесшумный одуванчиковый взрыв -
И вьюга всполошённая сухая,
Перед моим лицом помельтешив,
Снижается, редеет, затихая,
И тает. Начинают проступать
Изба, крыльцо. И вот выходит мать:
Фигурка в глянцевитом крепдешине
И сапоги мужские на ногах.
Тогда шикарить женщины спешили,
Однако оставались в сапогах.
Ширококостность, дюжая ухватка
Мешали им для полного порядка
Закончить каблучками туалет -
Вдруг землю рыть да прятаться в кювет?
И полуэлегантны, полугрубы
Движенья мамы. Полыхают губы
Багряной птицей впереди лица.
Вот-вот они в беспомощном восторге
Опустятся на моего отца,
Стоящего поодаль от крыльца
В зелёной беспогонной гимнастёрке.
Вернулся он весной, но по утрам
Всё лето возвращается он к нам,
И мы за умываньем и за чаем
В нём новое с опаской замечаем
И прежнее со счастьем узнаём
В неловком отчуждении своём, -
Что было так, а сделалось иначе:
Почти как до войны, живём на даче,
И одуванчик во дворе у нас
Растёт, и можно дунуть, как сейчас.
Памяти матери
Ты была мне просто мамою,
Несущественно - какой.
Но прости: хоть малость самую
Я нарушу твой покой.

Ты была мне весом, мерою,
Постоянством бытия
И заносчивою верою,
Что безсмертна жизнь моя.

При тебе со всей безпечностью
Я резвилась, пыль клубя.
Неприкрыта перед вечностью
Я осталась без тебя.

РАВНИНА

Сядем тесно и сутуло,
Поглядим своим умом,
Как равнину затянуло
Телевизорным бельмом,
Как она не просит хлеба
И не тянется к огню,
Запеленутая слепо
В эту рябь и мельтешню;
Как вольготно ей, уютно, -
Вон как нежится, смотри!
И пускает поминутно
Голубые пузыри...
От огромного младенца
Непостижно рождены,
Мы - два взрослых отщепенца,
Щепки мы, - лететь должны!
Потому что наше зренье
Прорывает пелену,
Вызывает подозренье
И вменяется в вину.
1975

ЛАХТИНСКАЯ

Голубями сытыми испачканная,
Сизыми воскрыльями охлопанная,
Ты живешь спокойно и нехлопотно,
Лучше улиц Шамшевой и Гатчинской,
Лахтинская улица взлохмаченная,
Улица, застроенная начерно,
Встрепанная, ласковая Лахтинская,
Почему-то очень бесхарактерная.
А трава по-деревенски бурная,
Меж камней топорщится, упругая,
А по ней у института Турнера
Ходят дети, костылями стукая.
Лахтинская выпрямила плечи их,
Бледных, искалеченных, залеченных,
Но беспечных - солнцем обеспеченных.
Ах ты,
приведешь ли в Лахту,
Лахтинская,
Там у Лахты
яхты,
в море яхты стоят.
Кем тебе уюта столько выдано,
Лахтинская, дождичком омытая,
Встрепанная, ласковая Лахтинская,
Иногда совсем не бесхарактерная.

ЖЕНЩИНАМ

Расцветала на подоконнике
Зря осмеянная герань,
На войну уходили конники, -
-Ну куда ты в такую рань?
Становились легкими яблони,
Нарождался сын или дочь,
Но опять, провожая, зябли мы:
- Ну куда ты в такую ночь?
Мир настал, и его свидетелем
Каждый плод ложится у ног,
Но мы снова бельишко метили:
- Ну куда ты в такой денек?
Чтобы глаз мы робких не прятали,
Чтоб не знали счета кускам,
Чтобы пахло травами мятыми,
А не порохом по лескам,
Чтоб на рыженьком подоконнике
Спали голуби по ночам,
И младенцы-солнцепоклонники
Улыбались первым лучам, -
На войну уходили конники,
Эшелоны шли, грохоча.
Вот поэтому летом, зимами,
В самый поздний и ранний час
Уходили от нас любимые,
Уходили они для нас.