На главную
 
Лев Мочалов
 
 
  
 

ПОЭЗИЯ ЛЬВА МОЧАЛОВА
Первый поэтический сборник Л.Мочалова "Глядя в глаза" увидел свет в 1957 году. Название книги, предполагавшее открытый и прямой разговор с читателем, без обиняков и умолчаний, звучало как программа. Не случайно Л.Мочалов стал одним из признанных и авторитетных лидеров поколение ленинградских поэтов, вступившего в литературу на волне исторической "оттепели". Его последующие сборники "Все еще в апреле" (1962), "Вселенная за окном" (1967), "Незримое пламя" (1975), "Все ушедшие поезда" (1987), "Грань" (1990), "Кукушкины годы" (1996), "Эмпирей" (1999), "К портрету Н." (2002), "Спираль" (2003) подтвердили его статус как одного из ведущих поэтов города на Неве. Если в начале творческого пути в стихах его отчетливо звучала, а порой и преобладала, публицистическая нота, то с годами поэт пришел к философской углубленности. Может быть, свою роль в этой эволюции сыграло и то, что Лев Мочалов - не только поэт, но и известный искусствовед, в списке его книг поэтические сборники чередуются с трудами, посвященными проблемам живописи, отдельным художникам. В нынешней книге представлены стихи Л.Мочалова, написанные им в самые последние годы, а также некоторые стихотворения прежних лет, по разным причинам не входившие в сборники.
Илья Фоняков


Лев Мочалов. Стихи

* * *

Как я здесь оказался?
Зачем я
в этом мире? - Молчат письмена
звезд, таящих свои значенья,
как росток
таят семена:
Вроде близко, - а неизвестно,
что звезда звезде говорит.
Тишь: Томящей вечности бездна.
И - мгновения метеорит:
От незнания изнывая,
не горюй над своей судьбой:
созерцание - то призванье,
что возносит тебя над собой!
И не зря сцепленье созвездий
преподносит немой урок -
если порознь они и вместе,
одинокий - не одинок!
Прорастают воспоминанья,
ночь пунктиром звезд расписав:
жизнь былая - уже иная -
мстится, царствует на небесах.
Откликаясь любым вопросам,
колобродит звездный петит.
Вот и мама идет с подносом:
Вот и дочь (ну, верьте не верьте! -
как на планере, на мольберте)
от Полярной звезды
летит!..



твои песни

Той свечи уж нет в помине,
Но была она, дружок:

Н. С.






Ах, почему бы и не петь? -
Не вдруг, не сгоряча,
но чтобы не забылось впредь:
была любовь, свеча:

Всего лишь песни о любви:
А слушать - тем больней,
что это храмы на крови,
а чьей? - Тебе видней:

Слагала, возводила их
и тихо свечи жгла.
А что рождало светлый стих, -
то покрывает мгла.

И для кого несносней век,
ах, важно ли, дружок?
А важно то, что сыпал снег
и кто свечу зажег:

Что этот несусветный свет
поет, кровоточа,
что нас уже в помине нет,
а все горит свеча!



оправдание

Этой каверзно-бренной
жизни сладкая дрёма, -
чтоб не слышать Вселенной
средь содома и грома!
Всё же не на потребу
раздраженью, тщеславью -
Слово отдано - небу
и лесу: И лаю
пса, который, от страсти
шалея при встрече,
соучастником счастья
нам кидался на плечи:

* * *

Ты погибла, Атлантида,
Не от водки, не от спида,
От обманутой любви:

Александр Крестинский


Не погибла Атлантида! -
Неудача суицида -
в этом вся ее вина.
На асфальте капли крови
от несбывшейся любови,
шаг - на небо! - из окна,

Не отделаешься точкой:
так с моей случилось дочкой.
Пусть еще не по уму,
что ее любовь и мука
миру, если не наука, -
предвозвестие ему.

:За наивною геранью,
будто где-то там, за гранью,
снег идет: Нисходит снег:
А в недвижимом пейзаже
громоздит многоэтажье
судеб
окаянный век.

Всяк, зависящий от мига,
от лукавого подмига,
бьющего из-за угла:
Как спасти хотя бы душу?..
Я безмолвие нарушу,
прошепчу: 'Она спасла!'

Краски, кисти у постели:
В тихом царстве акварели -
искупленье и - судьба.
Космос - на бумаге мокрой,
между кобальтом и охрой
неустанная борьба.

Друг мой, ты писал об этом
потому что был поэтом.
Как же было невдомек:
не погибла Атлантида, -
просто наша в том планида,
веку
горестный намек.

Нет, не Атлантида - Китеж!
Даже если ты не видишь
вечный город под водой, -
он плывет пасхальным звоном
вопреки земным резонам:
Над обидой.
Над бедой:



подробности перед сном

Нечаянно задеты
раздумьем тишины,
цепляются предметы,
что стали не нужны.

Предметы - не предметы, -
сносилась, стерлась плоть.
Скорее, те приметы,
что растерял Господь.

Скорее, домовые -
ну, 'Зингер', 'Ундервуд', -
уж им-то не впервые -
поймут,
оберегут.

Или - отца рейсфедер,
в какую рвался глушь! -
Так все и не разведал:
Ну да, пропала тушь:

А бабушкины спицы,
порхавшие, как птицы,
во огненном во аде,
в ледяной блокаде:

Но главная подробность -
из пламени, из хлама,
из пепла! -
вдруг дотронусь
твоей косынки, мама!

А на косынке белой
мир сотвориться целый
и хочет, и не хочет!
Расшит лишь уголочек.

Пурпурно-ала роза,
да листики черны.
В них тайная угроза -
мороза ли?
Войны?..

Но мама усмехнется,
и - как со дна реки -
вдруг явятся на солнце
мои
сан-да-ли-ки!..

Но ведь они - истлели
в истлевшей той стране!
А вот опять при деле.
Уже навек - на мне!..



СЕМЕЙНЫЙ АЛЬБОМ

Десятые годы - оставили фотоиконы:
бабушки наши, как дорогие флаконы,
с чадами всеми чинно построены в ряд;
к нам обращаясь (смиренны и непреклоны)
вечностью древней - вечности новой не зрят.
Слепо глядят
навстречу окопной, пехотной
(галицийской, мазурско-болотной)
первой еще, но - мировой вполне,
той окаянной и непроворотной,
кашу родимую нашу
явившей войне:

Двадцатые и тридцатые, годы,
вроде бы, позабыли невзгоды, -
судя по снимкам, отщелкивающим фрагмент:
наших родителей счастье - на лоне природы
удостоверил
смеющийся фотомомент.
Море - смеется! Не просто - самозабвенно.
Люди смеются - курортно и довоенно!
И довоенная ластится к телу волна
(Словно над теменем завтра не взвоет сирена!).
То, что мгновенно, - всех насыщает сполна!..

Снова на фотоснимке летнее солнце.
Плещет листва, коза на травке пасется.
Дочка моя смеется, не зная о том,
что и она - опять! - довоенно смеется
(хоть и пребудут нетленны и солнце, и дом!).
Дочка, рожденная
после Позавчерашней,
праведной! - пусть мировой и страшной
(не отболела еще!), -
Но, кажись,
и - некончающейся! - Вчерашней
хватит уже на всю
остатнюю жисть:



неотправленное письмо

Н. К.
Все-таки,
напиши, дружок:
О сегодняшней, что ли, боли:
Соверши
через десятилетья прыжок
в знак давнишней (быть может) любови.
А была ли она иди нет? -
Время выдаст еще обобщенье.
Был - ее испытующий свет!..
Или - света предощущенье?..
Был и дружбы
костерок,
вожделеющий самоотдачи,
только Бог его
не уберег,
порешил, что лучше иначе:
И немой диалог - до сих пор -
не сплошное: ли многоточье? -
Будто длится меж нами спор,
затянувшийся, как белоночье.
Где томятся Закат и Восход,
как задымленные акварели,
что разгадку ищут,
исход, -
не истлели!
Не отгорели!
В лоне нашей Зимней Страны
все решает пристальный Север.
И вкушает млечные сны
город,
сумеречен ли, рассеян?..
Что еще там - за мглою лет? -
Всезабвение книжной пыли?..

Даже если нас уже нет,
подтверди,
что все-таки были.

* * *
В этом мире - чтобы оглядеться;

юности - чтобы в него вглядеться;

зрелости - чтобы его принять.

Новизне не доверяет старость,

застит откровения - усталость;

то немногое, что нам осталось, -

вглядываться в прошлое опять.





Пусть в сиреневых своих надеждах,

в разочарованиях кромешных

вырвется из обольщений прежних,

ибо всё - отмаялось давно;

и в былых нескладицах и бедах,

в капельках, не соскользнувших с веток,

может быть, - прощаясь! - напоследок

глянет драгоценностью оно!

* * *
Не вздыхай: 'Живу зачем я?'

Не спеши убраться с глаз.

Старость - это порученье,

милость Божия - приказ!





Твой распавшийся на звенья

век доматывает срок,

погружается в забвенье,

и урок - ему не впрок!





Плюнь на рану ножевую,

боль ее испив сполна,

хоть на нитку,

на живую,

но - связуя времена!

Зов смиренья
На исходе осени где-то,

в петербургской ознобной мгле

он пробился - росточек света,

он затеплился

во мне.





Молвил:

'Надобно так немного,

лишь приникни слухом к звезде

и услышишь - весточка Бога -

я - в тебе.

Ибо - везде!





Я - лишь крохотный огонечек,

но живу у тебя внутри.

Ибо - в каждом из одиночеств

теплюсь! -

Только увидь, узри!





Зароненный в тебя изначально,

я - пульсирующий, живой -

огнь,

питающий мощь молчанья,

гром смиряющего

тишиной!





Потому - продолженье стебля -

экзаменуем судьбой,

добровольно меня приемля,

ты ответствуешь

перед собой.

Вечером
Под питерскими небесами блеклыми,

на сумрачном исходе дня

мой двор - светящимися окнами -

опять взирает на меня.

Своею тайной привораживая,

как бы не ведая забот,

в них чье-то счастьюшко оранжевое

бок о бок с горюшком живет.

А горюшко - зеленоватое, -

за шторкой вяжет свой уют,

немым смирением охватывая

теченье и

моих минут.

И ощущения не вытравлю,

что вечностью дышать готов

с предновогоднею палитрою

веселых - елочных! - цветов.

Я - сквозь себя, сквозь отражение

смотрю:

Но, выключая свет,

легко ловлю соображение,

что словно бы меня

и

нет:

А как зимуют Маня с Васею, -

чуть приглушенный колорит,

контрасты приводя к согласию,

безмолвьем Бога

говорит:

* * *
На старой литфондовской даче,

где нет неустройствам конца,

твои неудачи - удачи:

ты вечностью дышишь с крыльца.

Здесь космос к фрамуге притерся,

безбытностью быт оттеня, -

легко (обходясь без притворства!)

твой возраст

сгибает тебя.

И что выручает нас? - Бездна,

узревшая скудость ума!

Даруется

безвозмездно

кусты растворившая тьма.





Тьма,

пестующая безмолвье

Неведомого:





А в нем

мгновенные росчерки молний

трепещут надмирным огнем.

Что в этом безмолвье огромном,

таящемся там, за окном,

за молниями, за громом,

где мы - в измеренье ином?

Сулят ли - и что? - кредиторы

из темной своей тишины?

Быть может, мы лишь на повторы

содеянного обречены?





И как бы умышленно вклинен

в нестройных догадок черед,

из хлябей разверзшихся

ливень

ознобной волной проберет.

И - длится

небес изверженье,

и

в том, как восторженно дождь

свое принимает свершенье,

успокоенье найдешь.

* * *
Смерть - это то, что бывает

с другими.

И. Бродский

:И чем-то кормим надежду,

как в юности самой ранней,

всегда пребывая между

надежд

и воспоминаний.

Есть только весна и осень,

а лета - нету в помине,

но мир, однако же, сносен,

когда прогорают в камине

(бишь в печке обычной круглой!)

дрова, а с ними - и письма

и поднабирается углей:





И жить бы - ныне и присно -

пускай среди ненадежных

вестей и лжеобъяснений, -

есть

всеобъясняюший дождик,

осенний

(он же - весенний:)

Его - и удостоверьте,

дабы не кануло в Лету -

как приложение к лету -

то ожидание смерти,

которой, в сущности, нету:




Старое зеркало
Памяти Н. С.

Что-то в нем навек загрустило.

Отуманилось. И - осталось.

Облака седые взрастило,

обозначившие усталость:

Отпылавшего времени сгусток -

зазеркалье: Немое пространство,

что надежней свидетельств изустных

говорит о нас беспристрастно.

Нет, настоянный не на обидах,

но, вернее сказать, - на досадах

отболевшего быта напиток

и - совсем ослепший! - осадок.

И таит - овальное око -

нашей жизни терпкую радость, -

несмываемая поволока

в глубину его едко вкралась.

Но, как будто бы извлекая

из минувшего свежие вести,

я вхожу в полумрак зазеркалья,

где, конечно же, мы - еще вместе!

Где застыло время, без грима.

Где - не представленье, не сцена, -

всё доподлинно и неповторимо.

И единственно.

И - бесценно!

Вот же - рядышком это счастье

(не существенно - с тортом ли, с коркой)! -

лишь бы сызнова насыщаться

слепотой его дальнозоркой!

ЛЕВ МОЧАЛОВ

* * *

Останься! Продай свой билет.
Пустые ребячьи обиды
к чему? Возвращайся! - Ах, нет!
Уже не сойти мне с орбиты.
Вокзальный несет меня гул,
Я дальней дороги, вагона
и скорости запах вдохнул,
я еду уже... Из разгона
не вырваться - не могу.
Оставь это глупое чадо -
оставь мне обиду мою...
Пусть горькая, все же услада
родное больное дитя
баюкать, качать отрешенно,
летя, километры крутя, качаясь в окне отраженно.
Прозрачный почти на просвет,
двойник, неотлучный и точный,
живет мой оконный портрет -
чужой, отдаленный, проточный.
Огней осторожный пунктир
лицо мое пробивает,
и сверлит, и точит - весь мир
текучий во мне пребывает.
И болью притихшей своей
с ночным породняюсь ненастьем,
к дождю, к непокою ветвей,
к бездомности ночи причастен.
Мое засыпает дитя,
моя правота и опора.
Лишь, тьмою в стекло колотя,
пылает дыханье простора...




Что сделаешь - вправо и влево
Судьба развела, размела.
Но - листья единого древа -
Мы связаны плотью ствола.
И что ещё крепче, чем это
связует? больней и верней?
Мы - взрыва подземного эхо,
немого кипенья корней.

... Не нашем ли шёпоте тайно
находит язык тишина?